Доклад представляет собой попытку высветить некоторые стороны истории панафриканского движения, “круглая” годовщина которого будет вскоре отмечаться ¹. Напомним, что в 1900 г. Г.Сильвестр-Уильямс организовал в Лондоне Первую панафриканскую конференцию, а в 1919 г. Уильям Дюбуа и Блэз Диань провели в Париже Первый панафриканский конгресс. Панафриканизму, следовательно, никак не меньше 80 лет — возраст вполне почтенный для подведения некоторых итогов.
      Автор, естественно, далек от претензии на всестороннюю оценку столь сложного идеологического феномена. Тем более что давно опубликованы исследования по истории панафриканизма. С разных позиций различные его аспекты исследовали зарубежные (Ф.Декрэн, К.Лиджем, И.Гейс, Дж.Лэнгли, С.Асанте) и отечественные (И.И.Потехин, Н.И.Высоцкая, И.И.Филатова) аналитики. Тем не менее, тема эта продолжает оставаться предметом научного анализа. Это вполне закономерно, ибо некоторые стороны панафриканизма разработаны недостаточно.
      Как это ни парадоксально, среди слабо изученных сюжетов оказалась антирабовладельческая составляющая панафриканизма. Это тем более удивительно, что исходный момент — антирабовладельческое кредо — прослеживается в документах панафриканского движения изначально.
      Обратимся же к этим документам. Но начнем мы с другого. Нам придется, с целью выяснения некоторых смежных сюжетов, заглянуть в последнее двадцатилетие ХIХ века.
      Хронология отмены рабства отдельными метрополиями достаточно известна, чтобы воспроизводить ее здесь. Начнем поэтому с не менее известных, но более крупных, международных акций. Первой из них принято считать Берлинскую африканскую конференцию 1884-1885 гг. Согласно статье 9-й главы второй Заключительного акта конференции, декларировался запрет торга невольниками в бассейне реки Конго. На Брюссельской конференции держав (1889-1890 гг.) запрет получил дальнейшее правовое закрепление, а также расширительное, с точки зрения географии, толкование.
      Казалось бы, человечество в лице представителей держав высказалось по этому вопросу вполне определенно. Что же наблюдаем мы через 10 лет после Брюсселя, в начале ХХ века?
      Тема рабства вновь появляется в документах Первой панафриканской конференции. В одном случае ретроспективно и позитивно, с упором на положительный эффект того великого дела, которое “совершили девять миллионов негров в течение жизни одного поколения, поднявшись от состояния рабства к гражданской зрелости”. Это в США. А что же в других частях негро-африканского мира? В петиции на имя королевы Виктории звучат совсем иные мотивы. Впервые там возникает тема принудительного труда, этого своеобразного аналога рабства. Причем система контрактации рабочей силы в тогдашних британских владениях недвусмысленно отождествляется с “легализацией рабской зависимости туземных мужчин, женщин и детей от белых колонистов” ².
      Наступает 1919 год; в Париже созывается Первый панафриканский конгресс. В пункте третьем его резолюции полностью воспроизводится резко отрицательное отношение адептов панафриканизма к рабству и принудительному труду. Более того, ставится вопрос об их отмене.
      Проходят два года и панафриканисты вновь собираются на свой всемирный форум (Лондон — Брюссель, 1921). Тема рабства затрагивается в Манифесте Второго конгресса не единожды. Под свежим впечатлением американской интервенции на Гаити (1918-1920) действия США квалифицируются как рецидив рабства, допущенный свободной Америкой в отношении Гаити. Еще определеннее говорится об англичанах, которые, “признавая в какой-то степени туземные законы и обычаи, тем не менее, всегда поощряли невежество среди туземцев и порабощали их, а некоторых держат в рабстве до сих пор”. Наконец, поминаются некие владельцы иностранных концессий в португальских колониях, которые “наживаются на земле и восстанавливают работорговлю”.
      Через два года конгресс собирается в Лондоне и Лиссабоне в третий раз. Обвинение в адрес анонимных иностранцев конкретизируется: “Мы требуем освобождения Португальской Африки от власти финансируемых в Англии и Франции работорговых промышленных монополий…” (пункт 8 резолюции лондонской сессии конгресса). А в пункте той же резолюции выдвигается, и не только в отношении португальской Африки все то же требование уничтожения работорговли. И это через 38 лет после Берлинских, через 33 года после Брюссельских решений, запретивших работорговлю и разработавших механизм, обеспечивающий, в принципе, соблюдение запрета! Справедливости ради укажем, что, во исполнение этих решений, меры к нарушителям запрета, и достаточно суровые, применялись. Но многовековая порочная практика слишком укоренилась и была слишком выгодной для торговцев живым товаром.
      Менее всего известно о позиции Четвертого панафриканского конгресса (Нью-Йорк, 1927 г.) по интересующей нас проблеме. Установлено, однако, что в повестке дня фигурировала среди прочих дискуссия на тему: “Работорговля и положение рассеянных по всему миру детей Африки”.
      На Пятом конгрессе (Манчестер, 1945 г.), который считается вершиной панафриканской мысли, тема рабства как бы получает новое дыхание. Оно и понятно. Велико было всемирное возмущение злодеяниями новоявленных рабовладельцев, хозяев рухнувшего Ш рейха. О рабстве в материалах Пятого конгресса упоминается трижды. В резолюции о Бечуаналенде, Басутоленде и Свазиленде говорится об опасении по поводу планов присоединения трех британских протекторатов к ЮАС, поскольку восемь миллионов африканцев этой страны живут там “в рабских условиях”. В другой резолюции, направленной против притязаний ЮАС на Юго-Западную Африку, данный тезис воспроизводится почти без изменений. В ней утверждается, в частности, что рабочие ЮАС находятся в “постоянном рабстве у горнорудных и сельскохозяйственных предприятий страны”.
      Три десятилетия спустя, в совершенно новых условиях постколониального развития, созывается последний, Шестой панафриканский конгресс (Дар-эс-Салам, 1974 г.). Многое отличает его от предыдущих. Ушли из жизни патриархи панафриканизма. Коренным образом изменились реалии мирового развития. Живую “связь времени” символизировал в Дар-эс-Саламе разве что председатель Шестого конгресса Джулиус Ньерере, панафриканист, но новой генерации.
      Строго говоря, в декларации Шестого конгресса нет упоминания о рабстве и работорговле. Вообще, ее дух и буква мало чем напоминают документы первых пяти конгрессов, хотя ее авторы и отдают дань уважения зачинателям движения — Генри Сильвестр-Уильямсу и Уильяму Дюбуа. С точки зрения нашей темы, важно отметить два момента. Во-первых, леворадикалы, задававшие тон в Дар-эс-Саламе, вводят принципиально новое понятие “современный панафриканизм”, равнозначный в их понимании революционному, социалистически ориентированному панафриканизму. Во-вторых, в Дар-эс-Саламе был: максимально усилен антиимпериалистический, антиколониальный, антирасистский потенциал движения, заложенный тремя десятилетиями ранее в Манчестере. Но антирасистский идейный заряд имел, как и прежде, вполне реальную — антирабовладельческую — первооснову. Это очень важный для понимания сути панафриканизма момент. Именно работорговля породила и расизм, и сильнейший антирасизм. Вот эту-то антирабовладельческую проекцию мы без труда и обнаружим, вчитываясь в раздел “Исторические корни” Дар-эс-Саламской декларации 1974 г.
      Итак, антирабовладельческий субстрат в той или иной мере, но вполне последовательно и, главное, непрерывно прослеживается на протяжении всего существования панафриканизма. Смысловая нагрузка того или иного термина при этом варьирует. Иногда отрицание рабства (работорговли) облекается в научно адекватную форму. Иногда используется скорее как политическая метафора для “утяжеления” критики колониализма.
      Возникает вопрос о причинах столь частого возвращения к данной теме в документах панафриканского движения. Одна из причин более или менее ясна: принудительный труд как модифицированная форма того же рабства действительно получил в ХХ веке широчайшее распространение, первоначально — именно в колониях. Его масштабы были столь велики, что уже в 1930 г. Международная организация труда в Женеве вынуждена была принять специальную конвенцию о его запрете ³. Было бы странным, если бы панафриканисты не учитывали этого.
      Но были и другие резоны упорной повторяемости одного и того же мотива, пусть даже, в метафорическом контексте. Создатели политической идеологии панафриканизма были правнуками и внуками людей, родившихся несвободными. Вот почему через многие десятилетия после официального запрета работорговли и международно-правового его закрепления в Берлине и Брюсселе они считали нужным постоянно напоминать миру о столетиях унижений и преследований, оскорблений и притеснений, которые выпали на долю их собратьев по расе. Не было для них сюжета более актуального, с точки зрения исторической памяти, и, одновременно, более болезненного чем этот. Антирабовладельческий синдром превратился, таким образом, в один из системообразующих элементов панафриканизма.
      Попробуем теперь проследить эту весьма важную линию на материале более близкого к нам времени, конкретно — последней четверти века, отделяющей нас от Шестого панафриканского конгресса.
      Здесь нам придется вспомнить Франца Фанона. Влияние Фанона как видного идеолога и стойкого антиколониалиста не умерло с его кончиной в 1961 г. В кругах радикальной интеллигенции “третьего мира”, да и среди левых либералов Запада он оставался одним из “властителей дум”. В этом смысле он не только разделил международную известность с двумя другими вест-индцами — Дж.Пэдмором и К.Р.Л.Джеймсом, но и поднялся ступенькой выше, встав в один ряд с Эрнесто Че Гевара.
      Как политический публицист мартиникского происхождения, участник боев против гитлеровцев и антирасист, Фанон, естественно, не мог обойти тему рабства и его ужасных последствий. Мы постоянно встречаем в его трудах ретроспекции, связанные с рабством на Антильских островах, работорговлей, восстаниями рабов. Самое, пожалуй, интересное в этих ретроспекциях — их различная тональность. Так, у раннего Фанона (“Черная кожа, белые маски”, 1952) мы при всем желании не найдем, скажем, призывов к возмещению морального или материального ущерба, нанесенного негроидным народам работорговцами и колонизаторами. Более того, он недвусмысленно лишает себя права выдвигать такого рода требования, ибо не желает быть “пленником истории”. Иное дело — поздний Фанон, говорящий уже не от своего имени, а выражающий настроения радикальной ветви “третьемирской” идеологии, автор “Проклятьем заклейменных” (1961). В последней своей книге он открыто предъявляет счет капиталистической Европе, говорит о “репарациях” за рабство и колониальный грабеж ⁴.
      Фанона трудно, конечно, уложить в некую жесткую панафриканскую схему. Ему будет в ней слишком тесно хотя бы потому, что его построения основаны на анализе проблематики, относящейся ко всему “третьему миру”, а не только к странам населенным людьми негроидной расы. Но столь же трудно отрицать в этих построениях наличие определенных панафриканских моментов. Возьмем хотя бы категорию африканского единства. К ней он подходил с позиций, весьма близких “современному панафриканизму”, контуры которого были обозначены на Пятом конгрессе, а формальное закрепление получили на Шестом. Африканское единство, по Фанону, — принцип, который лежит в основе построения Соединенных Штатов Африки. Но ведь это совершенно нкрумовское понимание проблемы. Не лишне напомнить, что и сам Кваме Нкрума отмечал совпадение того понимания африканского единства, которого придерживались он сам и его младший друг с острова Мартиника ⁵.
      При дальнейшем изложении мы будем исходить из факта существования в современной общественной мысли весьма радикальной идейно-политической амальгамы, так или иначе связанной с фаноновской традицией.
      На острове Мартиника действовало не слишком известное у нас “Общество имени Франца Фанона”. Его возглавлял один из близких друзей покойного идеолога, Марсель Манвиль, в прошлом как и сам Фанон, боец одного из подразделений “Свободной Франции”, освобождавших метрополию от нацистов. Адвокат, человек левых убеждений и прочной антифашистской, антирасистской ориентации, Манвиль еще в 50-е гг. получил известность как защитник руководителей алжирского Фронта национального освобождения на процессах в Париже и Алжире.
      В 1998 г. мир отметил два юбилея: 150-летие отмены (на волне революции 1848 г.) рабства во французских колониях и 50-летие Всеобщей декларации прав человека ООН. С большим вниманием отнеслась к этим “круглым” датам негро-африканская интеллектуальная элита в Африке и за ее пределами: трудно было представить себе более благоприятный случай для привлечения внимания мирового сообщества к проблеме рабства.
      И давно задуманный, судя по всему, шаг был сделан. В апреле 1998 г. на рассмотрение очередной 54-й сессии Комиссии ООН по правам человека, которая ежегодно собирается в Женеве, поступил проект резолюции под названием: “О признании рабства и работорговли преступлением против человечества”. Смысл документа: пора дать не только эмоциональную, но и юридическую оценку четырем столетиям работорговли, нанесшим огромный материальный и моральный ущерб не только Африке, но и всему роду человеческому; надлежит объявить работорговлю, в особенности атлантическую, вопиющим нарушением прав человека и преступлением против человечества; следует подумать, для начала (очень многозначительная деталь!), об официальном извинении перед народами Африки за причиненные им тяжкие многовековые страдания. Проект был внесен, от имени африканских государств-членов ООН, Сенегалом. В качестве соавторов проекта выступали Куба и Израиль ⁶.
      Важной коллективной инициативе предшествовала соответствующая подготовительная работа. Ее провела группа африканских и вест-индских историков и юристов. Видную роль в подготовке документа сыграл Марсель Манвиль. Как видим, последователи Фанона опирались не столько на его раннюю эссеистику, сколько на зрелую политическую публицистику (идея “репараций”). Более того, развив эту идею, они пошли дальше Фанона, предложив перевести феномен работорговли из историко-философского контекста в формально-юридический.
      К концу года Манвиль успел подготовить научный доклад, приуроченный к одному из многочисленных международных форумов, проводившихся во всем мире в рамках празднования 50-летия Всеобщей декларации прав человека. Но выступить с докладом лично не успел: 2 декабря пришла весть о его кончине ⁷. Оба текста — научного доклада и проекта резолюции — в известной мере перекликаются. Оно и понятно: доклад, видимо, замышлялся как обоснование и разъяснение основных положений проекта резолюции, направленного в Женеву. Суть доклада сфокусирована в названии: “Является ли рабство преступлением перед человечеством с точки зрения юридических норм, разработанных Нюрнбергским трибуналом?” Ответ Манвиля на поставленный вопрос однозначен: да, является ⁸.
      Инициатива Манвиля и его единомышленников, подхваченная едва ли не третью членов ООН, не была единственной в своем роде. За год до этого, 12 ноября 1997 г. большая группа государств-членов ЮНЕСКО добилась принятия Генеральной конференцией этой организации резолюции, провозглашающей 23 августа Международным днем памяти жертв работорговли и борцов за ее отмену ⁹. Тем самым всем членам ЮНЕСКО было рекомендовано придать новому мероприятию необходимую значимость и постараться мобилизовать с этой целью педагогическую, научную, художественную общественность. В 1998 г., в соответствии с этой рекомендацией, в ряде стран Африки и обеих Америк день 23 августа был впервые отмечен собраниями, лекциями, манифестациями, театрализованными представлениями.
      Немалый интерес вызывает выбор даты для ежегодного проявления солидарности с борцами против работорговли. Именно 23 августа, а точнее в ночь с 22 на 23 августа 1794 г. на острове Сан-Доминго вспыхнуло восстание под руководством Туссэна Лувертюра. Восстанию суждено было стать первым победоносным выступлением вооруженных рабов против работорговцев и увенчаться созданием первой независимой негритянской республики — Гаити. Это, несомненно, знаковая дата в истории негро-африканского мира.
      Важно отметить и другое: в наше время эта дата вторично обретает знаковый характер, но в несколько иной плоскости. Ныне происходит некое смещение идейно-политических акцентов. Отцы-основатели панафриканизма глубоко чтили память великих аболиционистов прошлого — аббата Грегуара и Рейналя, Кондорсе и Шёльхера, Уилберборса и Кларксона, Бокстона и Ливингстона, Франклина и Линкольна. “Современный панафриканизм” конца ХХ века, по-прежнему воздавая должное выдающимся борцам против рабства и работорговли, будь то европейцы или американцы, на первый план выдвигает самих африканцев — бунтарей, вождей вооруженных рабов, не побоявшихся во имя грядущей свободы, ответить насилием на насилие. Полвека тому назад на Пятом конгрессе такая постановка вопроса была, впрочем, уже намечена (раздел “Вызов колониальным державам”), но не в ретроспективном плане.
      В заключение попытаемся ответить на вопрос: завершилась ли история панафриканизма, не изжил ли он себя после Шестого конгресса?
      Ответ не слишком прост. Панафриканский феномен чрезвычайно многослоен и имеет множество уровней. Вспомним весьма емкую формулу Дж.Пэдмора — “панафриканизм в действии”, введенную им в специальную литературу еще в 1955 г. ¹⁰. С тех пор действие это принимало все более разнообразные и усложненные формы. В 1961 г. один из панафриканистов старшего поколения, первый президент независимой Нигерии Н.Азикиве попытался охватить это многообразие и заглянуть в обозримое будущее. Так появилась его статья “Будущее панафриканизма” ¹¹. Сегодня то, что представлялось тогда Азикиве в качестве будущего можно считать даже не настоящим, а скорее прошлым. У классического панафриканизма времен Дюбуа — Нкрумы — Кениаты — Азикиве ныне множество духовных отпрысков. Это и африканская группа в ООН и ОАЕ, и многочисленные общеконтинентальные и региональные объединения межгосударственного и иного плана. Обо всем этом пишут все новые исследователи панафриканизма, например, Дж.Харрис, Д.Чанайва, Э.Коджо, авторы раздела о панафриканизме последнего тома многотомной истории Африки, изданной под эгидой ЮНЕСКО ¹². Не забывают они, новые аналитики, и совместных инициатив идейно-политического толка, опирающихся на более или менее ясно выраженную панафриканскую традицию. Инициатив, подобных или схожих с только что рассмотренными нами.
      Мы постарались показать, что по крайней мере одна из составляющих панафриканизма — антирабовладельческая — и ее логическая проекция отнюдь не исчерпала себя. С неожиданным для многих наблюдателей динамизмом она проявилась через сто лет после ее первичного оформления. Уже одно это свидетельствует в пользу дальнейшего системного исследования других составляющих, в перспективе — всех без исключения компонентов панафриканизма, вступающего во второе столетие своей истории.

Примечания