А.А.СОКОЛОВ

"СУПЕРКРОТ ЦРУ" В КГБ
35 лет шпионажа генерала Олега Калугина (Версия разведчика)

(Продолжение. Начало см. в "МИ" №№ 6,7 за 1999 г. и № 1 за 2000 г.)

      Мне повезло с “крышей”. Работа в группе посольства по культуре давала возможность видеть и познавать страну. На машине проехал Америку с Севера на Юг – от Ниагарского водопада, поражающего, особенно с канадской стороны, непостижимой громадой падающей воды, до далекого южного города Нового Орлеана – родины блюза и Луи Армстронга, с наполеоновских времен французским кварталом, маленькими, но знаменитыми ресторанчиками, с рабовладельческой рекой Миссисипи, с пыхтящим черным дымом из одной трубы лопастным пароходом для туристов. На самолете не раз пролетал с Востока на Запад – от Бостона, родины клана Кеннеди, с Гарвардским университетом и любимым рыбным рестораном “Антони” на четвертом пирсе, до жемчужины Америки – Сан-Франциско с бывшей тюрьмой на острове Алкатраз для самых отчаянных преступников, с вкусными крабами и королевскими креветками в закусочных у залива. Купался в двух океанах, Атлантическом и Тихом, в Великих озерах, одно из которых омывает Чикаго, где впервые увидел старых русских эмигрантов, беззаветно и осознанно любивших советскую Россию и настоящую водку “Столичную”, попробовал и узнал рецепт стейка “по-чикагски” из печени со знаменитых скотобоен. На первых порах восхищался сверкающей неоновой рекой нью-йоркского Бродвея с “Эмпайер Стейт Билдинг”...
      Но самое главное, многочисленные поездки помогли понять хоть какую-то часть жизни американцев – простых или богатых, известных или никому не нужных, познать их взгляды, мораль, радости и заботы о хлебе насущном, культуру, надежды и устремления. Конечно, волей-неволей на все это тратилось много времени, но исполнению профессиональных задач, к счастью, не мешало. Напротив, встречи и поездки разнообразили и обогащали, в общем-то, монотонную повседневную жизнь дипломата, выходящего из посольства для бесед с давно известными ему лицами. Работа по-настоящему нравилась, я старался справиться с ней и получал от нее моральное удовлетворение. Думаю, что МИД СССР ее оценил положительно – в 1970 году Указом Президиума Верховного Совета СССР по линии посольства я был награжден медалью “За доблестный труд в ознаменование 100-летия со дня рождения Владимира Ильича Ленина”. Она и в наши времена указывается в анкетах как государственная награда. Кстати, этой же медалью был награжден и по линии разведки, но нужно было оставить одну – решили взять мидовскую.
 

КОЛЛЕКТИВ ПОСОЛЬСТВА

      Очень кратко расскажу о коллективе посольства. Посол Добрынин и два резидента Соломатин и Полоник, при которых мне пришлось работать, сумели так выстроить отношения в коллективе, что за все годы трудно вспомнить хотя бы один случай серьезного конфликта, склоки, грязного доноса или чего-то подобного. Они прежде всего сами вели себя достойно и друг другу не мешали, каждый занимался своим делом, отвечал за него. Этих неписаных правил придерживались все дипломаты и технические работники посольства. Немаловажную роль играло также и то, что в Вашингтон, как правило, направлялись перспективные дипломаты. Многие из них в дальнейшем стали послами, заняли руководящие должности в министерстве.
      Группу по культуре возглавлял, то есть был моим руководителем по прикрытию, советник посольства Валентин Каменев, умный и интеллигентный человек, чуть старше меня, умевший налаживать ровные и равные взаимоотношения и в коллективе, и с американцами. Проблем у меня с ним не возникало, при необходимости он всегда помогал и советом, и делом. С ним постепенно установились близкие товарищеские отношения.
      В мои обязанности по прикрытию входили организация советских выставок, работа с культурными и спортивными делегациями. Приходилось общаться с представителями госдепартамента, широким кругом различных коммерческих структур и отдельными гражданами. Естественно, везде незримо присутствовали сотрудники и агентура американских спецслужб. Об одном из них расскажу.
 

ДЖОН БАКЕР

      Представителем госдепартамента по организации выставок был на протяжении многих лет, еще до меня, Джон Бакер, бодрый мужчина лет пятидесятипяти, достаточно хорошо владевший русским языком. В госдепартаменте мы его никогда не встречали. По нашим достоверным данным, он являлся кадровым сотрудником ЦРУ, работал против СССР в восточноевропейских странах под прикрытием консульских отделов американских посольств. Так случилось, что в первые же месяцы после приезда мне пришлось участвовать в организации выставки “Детская народная игрушка” и я познакомился с Бакером. У нас сразу же не сложились отношения. Он демонстративно игнорировал меня, решал самостоятельно текущие вопросы с советскими работниками выставки, а их было около двадцати человек, всячески показывая, что посольство здесь лишнее. Вопросы касались размещения на жительство на время выставки, выбора мест питания, посещения американских семей в вечернее время и тому подобное – всего того, что влияло на личные материальные затраты. Деньги нашим работникам выдавались каждому на руки еще в Союзе, и все экономили как умели: некоторые питались “общим котлом”, другие тратили на еду один доллар в день. В общем, американским спецслужбам было над чем работать.
      Стало понятно, что Бакер активно изучает наших людей, пытается создать по возможности вербовочные ситуации. Оперативного работника в составе выставки не было, и вся ответственность легла на меня. Постепенно с помощью коллектива и агентуры удалось взять под контроль действия Бакера и самому принимать решения по многим вопросам. После завершения выставки мы расстались в надежде в будущем не встречаться. В госдепартаменте Каменев и я высказали негативную оценку его работы и получили заверения в его замене. Но жизнь распорядилась по-своему. В 1970 году Бакер вновь появился при подготовке большой выставки АПН “Советское фото”.
      При первой же встрече, обмениваясь общими впечатлениями о прошедших годах, он вдруг заговорил моими словами, высказывая мое мнение об Америке – критическое или позитивное. Стало понятно, что он ознакомлен с материалами прослушивания ФБР моей квартиры и агентурными данными, с целью найти общий язык. Со многим он соглашался и, как показало его дальнейшее отношение к работникам выставки и ко мне, был вполне искренен. Во время служебных поездок в Чикаго, Сан-Франциско, Бостон и другие города любыми путями пытался находить лучшие варианты решения вопросов, не было случаев, чтобы он не советовался. Не проявлял какой-либо заинтересованности во мне, не был навязчивым, после рабочего дня всегда оставлял одного. Даже раскрыл маленькую хитрость – как дешево снимать номер в хорошей гостинице. При посещении в обеденное время ресторанов всегда предлагал брать разные незнакомые блюда, чтобы поделившись, каждый из нас мог его попробовать. Конечно, я не воспринимал его действия и слова как проявление какого-то положительного ко мне отношения, но перемену в восприятии им советских людей все-таки видел. Причина этого тогда была не ясна, и, помня старое, относился к нему все же настороженно.
      Но, как опять-таки получается часто в жизни, и с Бакером произошло все неожиданно. Коллектив работников выставки “Советское фото” был подобран в Москве очень удачно. Каждый стремился сделать все возможное для ее успеха, работали даже по ночам, чтобы успеть в срок. Последним городом стал Вашингтон. Посол Добрынин пригласил на открытие многих высокопоставленных государственных служащих, присутствовал госсекретарь Генри Киссинджер. Выставка понравилась и прошла с большим успехом.
      Кстати, после завершения выставки в США властями города Нового Орлеана Каменеву и мне была оказана особая честь – 8 сентября 1970 года мы стали почетными гражданами этого города.
      Бакер разделял радость работников выставки, даже устроил обед у себя дома в их честь, на который пригласил своих соседей. Жил он в Вашингтоне в богатом генеральском, как называли его некоторые американцы, районе в собственном доме. Как-то раз сказал, что, к своему большому сожалению, уходит на пенсию и больше не будет работать с советскими людьми. Директор выставки решил в связи с этим преподнести ему памятный подарок – медный русский самовар красочной ручной художественной работы. Мы договорились, что они поедут к нему без меня, чтобы он чувствовал себя свободнее. Бакер не ожидал такого отношения к себе и после вручения подарка и сказанных в его адрес теплых слов расплакался при всех, заявив, что никто другой и никогда так высоко и по-человечески душевно не оценивал его труд. Позднее стало известно, что у него на работе в то время были серьезные неприятности. Он попал под подозрение своей контрразведки.
 

100-ЛЕТИЕ В.И.ЛЕНИНА

      Запомнилась одна из поездок в Бостон в 1969 году. В посольстве имелось задание от высших партийных инстанций выяснить, готовятся ли пропагандистские антисоветские акции в США в связи с предстоящим 100-летием В.И. Ленина. В частности, в Москве имелась информация, что жена и сын Троцкого якобы намерены опубликовать неизвестные подлинные документы Ленина предвзятого содержания, хранящиеся в архиве Троцкого в библиотеке Гарвардского университета. Просили выяснить, соответствует ли это действительности. В это время в посольстве находился в творческой командировке преподаватель политэкономии Московского государственного института международных отношений Александр Бакуменко, программа которого предусматривала посещение Гарварда. В Бостон поехали вместе. Нас принял президент университетского Совета, который в порядке исключения разрешил мне просмотреть каталог архива Троцкого и выбрать интересующие документы. Как он объяснил, архив согласно завещанию Троцкого закрыт и будет доступен через 50 лет после его смерти. Он рассказал, что жена Троцкого давно скончалась, а сын после смерти отца политикой не занимается и владеет в Мексике фермой по разведению домашней птицы.
      Архивные документы, которые я просмотрел, являлись разрозненными копиями или вторыми экземплярами служебной почтовой и телеграфной переписки за 1919-20 годы – по вопросам снабжения некоторых частей Красной Армии, их дислокации, военных действий, – адресованной Ленину, Сталину, Крыленко, самому Троцкому, другим военачальникам. Многие письма и телеграммы шли от имени Ленина, но подписи на них не было. Сложилось впечатление, что архив собирался по принципу, "что попало под руку".

Василий Леонтьев

      В эту же поездку состоялась встреча с будущим лауреатом Нобелевской премии Василием Леонтьевым, основателем научной школы по применению математических методов в расчетах рентабельности малых предприятий. Мы знали, что Леонтьев занимается исследованиями экономической эффективности научных лабораторий, ведущих НИОКР в военных областях, возглавляет проект по изучению структуры экономики США. В беседе, как бы между прочим, он заметил, что, конечно, СССР интересуют секретные разработки, которые он ведет, но он не может о них никого информировать, так как в противном случае будет привлечен к уголовной ответственности в соответствии с американским законодательством. Сказал, что может помочь экономике нашей страны, применив свои методы по расчету рентабельности, например, таких основных сельскохозяйственных структур, как совхозы и колхозы. Выразил желание приехать на один-два месяца в Союз и конкретно заняться этой работой в соответствующем отделе Госплана СССР или министерстве сельского хозяйства. Единственное, что нужно с нашей стороны – направить его жену на отдых в Сочи. По возвращении из Бостона о предложении Леонтьева сообщили в Москву, но ответа так и не получили.
      Спустя полгода, находясь в отпуске, я в частном порядке встретился с Николаем Константиновичем Байбаковым, бывшим в то время заместителем Председателя Совета Министров СССР и Председателем Госплана СССР, с семьей которого у меня были близкие давнишние отношения. Рассказал ему о предложении Леонтьева и поинтересовался, почему ученого не пригласили в Союз. Он ответил, что помнит об этом сообщении, но в ответ я услышал: “Что мы могли ему показать, наши колхозы?” Меня эти слова искренне удивили – тогда мои устремления были направлены на сбор нужной нашей стране информации, и причин пассивности в ее получении от Леонтьева я просто не понимал. Но, увы, такова была тогда политическая установка партии – у нас все хорошо, никто не должен знать плохое, его нет. Байбаков, естественно, ее изменить не мог. Позже, лет через пять, я прочитал в сводках ТАСС, что Леонтьев приехал в Китай для выполнения контрактных работ по экономическим проблемам.
      В СССР широко отмечалось 100-летие со дня рождения В.И. Ленина и соответственно велись широкие пропагандистские акции за рубежом, исключением не являлись и США. В посольстве организовали филателистическую выставку по тематике “Лениниана”, размещавшуюся на пяти стендах. В то время я серьезно увлекался филателией и привез из Москвы подборки марок на эту тему из своей коллекции. Они и были выставлены в посольстве. Американцы филателией увлекались мало, особенно связанной с Советской Россией, и тем не менее тематика Ленина производила на них впечатление. Интересен разговор, происшедший у меня с одним знакомым сотрудником ЦРУ у стендов выставки на одном из приемов в посольстве. На мой неожиданный для него вопрос в процессе беседы: “Нужен ли людям в Америке такой человек, каким был Ленин?” – он сразу же ответил: “Да, нужен!”

Люсита Вильямс

      В юбилейном номере журнала “Советский Союз” на английском языке (аналоге журнала “Америка” в СССР), предназначенном для распространения в США, посвященном 100-летию со дня рождения В.И. Ленина, была опубликована моя статья, основанная на истории, рассказанной мне Люситой Вильямс. Вдова американского прогрессивного писателя и публициста, соратника Джона Рида, очевидца Октябрьской революции, встречавшегося с Лениным, Альберта Риса Вильямса жила в Бостоне. Познакомился я с ней через наших нью-йоркских журналистов и моего шефа Каменева.
      После смерти мужа в 1962 году Люсита Вильямс приводила в порядок его архив, который мечтала передать Советскому Союзу. Как-то, будучи в Бостоне, я ей рассказал, что в моем рабочем кабинете в посольстве стоит небольшой гипсовый бюст Ленина с подписью: “Шеридан, 1924 год”. Спросил, знает ли она что-либо о Шеридан. И она рассказала, что Шеридан, племянница Уинстона Черчилля, была довольно известным скульптором. Лепила этот скульптурный портрет непосредственно с Ленина в Кремле в начале 20-х годов. Бюст предназначался для продажи в Европе и Северной Америке и сбора денег на рабочее движение в поддержку Советской России. Шеридан была близким другом Вильямса и они встречались в то время в России. Судьба бюста сложилась неудачно. После статьи в “Советском Союзе” компартия США попросила дать ей бюст для снятия копии, но при возвращении по почте он прибыл в посольство разбитым.
      С Люситой Вильямс и ее сыном Рисом, священником пресвитерианской церкви в Бостоне, у меня постепенно сложились дружеские отношения. Во время командировок я всегда навещал их. Рис разделял взгляды своих родителей, был весьма образованным интеллигентным человеком, отличался доброжелательностью и гостеприимством, мечтал посетить Советский Союз, страну молодости отца, написавшего о ней немало прекрасных книг и статей.
      В 1970 году Люсита в числе девяти американских граждан была награждена Президиумом Верховного Совета СССР Ленинской медалью, которую поручили вручить мне. В это время она находилась в бостонской больнице после инфаркта, но состояние здоровья позволяло ее навестить. Награждение доставило ей огромную радость, и она откровенно ее выражала в присутствии многочисленных медицинских работников.
      Летом 1970 года Рис с женой и двумя детьми на теплоходе “Александр Пушкин” вместе со мной отплыл в Ленинград. Не могу не вспомнить оставшейся у меня на всю жизнь впечатляющей картины – во время прохода нашего корабля по неукротимой бурной реке Святого Лаврентия, соединяющей Атлантику с Монреалем, на высоком крутом берегу всегда выстраивалась торжественная линейка детей работников нашего посольства в Канаде, находящихся в пионерском лагере, в парадной форме с красными галстуками. Они салютовали советскому флагу и пароходу под звуки горна.
      Люсита Вильямс в 1972 году в Москве безвозмездно передала Ленинской библиотеке архив своего мужа. До сих пор храню в памяти теплые воспоминания об этой дружной и честной американской семье, не думавшей о своем благополучии, искренне общаясь с советским дипломатом, сохранявшей идеалы своего мужа и отца, считавшего социализм единственно правильным устройством общества.
      В одну из поездок в Бостон в 1969 году мы с Каменевым встретились с вдовой известного социолога Питирима Сорокина, первого русского профессора социологии Петроградского университета (1919-22), высланного из Советской России в 20-е годы в числе большой группы ученых и позднее основавшего кафедру социологии в Гарвардском университете. Сорокин умер в 1968 году и вдова, исполняя его завещание, хотела неформально выяснить возможность захоронения урны с прахом в Ленинграде и передачи нам рукописного архива. Разговор сложился вполне доверительный, она показала весь архив, огромную библиотеку и большую коллекцию грампластинок классической музыки, которую он собирал всю жизнь. В конце встречи неожиданно повела в мемориальную комнату, где в полумраке стояла урна с прахом.

Архив Стравинского

      Еще одно дело, связанное с судьбами известных русских людей, оказавшихся вне родины, касалось архива выдающегося русского композитора Игоря Стравинского. Крупный нью-йоркский дилер по международным раритетам предметов искусства в мае 1971 года предложил посольству переговорить с ним о покупке архива композитора, скончавшегося 6 апреля этого же года. Сын Стравинского решил продать архив и в первую очередь предложил его СССР. При встрече дилер рассказал, что архив состоит из рукописей всех музыкальных произведений композитора, переписки с Дягилевым, воспоминаний о Римском-Корсакове, семейных фотографий, личных документов и многого другого. Стоимость архива дилер оценил в миллион двести пятьдесят тысяч долларов. В то время он приобретен не был.
 

ДЕЛЕГАЦИИ

      Интересной была также работа с нашими культурными и спортивными делегациями, довольно интенсивно посещавшими США. Со многими из них приходилось тесно общаться и по работе, и в домашней обстановке. Мне были понятны их трудности, в первую очередь незнание местных условий и языка, ограниченность в денежных средствах, и поэтому всегда старался оказать им посильную помощь. Случались, конечно, забавные истории. Во время пребывания в Вашингтоне Царева и Товстоногова, уже перед возвращением домой, повез их в загородный торговый центр. Стояла обычная для летних месяцев жара. Чтобы легче дышалось моим пассажирам, открыл окна в машине. И вдруг слышу отчаянный крик Царева, сидевшего на заднем сиденье: "Пожар, горим!" Я свернул на обочину скоростной автострады, остановился. Действительно, сбоку от артиста валил черный дым. Воды нет, огнетушителя тоже. Надо что-то делать. Царев с Товстоноговым суетятся вокруг, волнуются. Догадался! Открыл капот, вытащил довольно объемистый бачок с жидкостью для промывки переднего стекла и залил им дымящее место в сиденье. Как оказалось, Царев выбросил выкуренную сигарету в окно, но ее задуло обратно и сиденье начало усиленно тлеть. Так я и ездил все годы с прожженным сиденьем, вспоминая Царева. Но есть и воспоминания другие – Царев читал свои стихи до самого рассвета.
      В сентябре 1970 года в городе Колумбус (штат Огайо) проходил чемпионат мира по тяжелой атлетике. Из Москвы сообщили, что один из наших спортсменов несправедливо обвинен в применении допинга и Госкомитет по спорту просил посольство помочь нашей команде отстоять свою правоту. Посольству предоставлялось право по согласованию с руководителями команды в знак протеста снять ее с соревнований. Я вылетел в Колумбус. Соревнования близились к концу, выступали спортсмены полутяжелого и тяжелого веса. Дело с допингом было откровенно сфальсифицировано – при взятии пробы сосуд не опечатали, отвозил ее на анализ врач американской команды, результаты пока сообщены устно. Поэтому когда стало известно о приезде сотрудника посольства, то обвинение сразу же отпало.
      В тяжелом весе выступал наш прославленный атлет Василий Алексеев, от которого все ожидали установление мирового рекорда. Накануне его выступления в небольшой и весьма скромной гостинице, где проживала наша команда и остановился я, соседний с Алексеевым номер сняли трое американцев, как потом выяснилось, из воинствующей “Лиги защиты евреев” во главе с Кохане. В ночь перед выступлением Алексеева эти трое, имитируя ссору, подняли у себя в номере такой шум и гвалт, что заснуть было невозможно. Обращение к работнику гостиницы с просьбой унять дебоширов не помогло, он явно умышленно “держал нейтралитет”. Вызывать полицию смысла не было, так как на это ушло бы время, и спать не пришлось бы. Выступление Алексеева совсем неожиданно оказалось на грани срыва. Надо было срочно принимать какие-то меры. Тогда Алексеев и его консультант неоднократный чемпион мира по штанге Аркадий Воробьев пригласили “троицу” в коридор, чтобы попросить их унять свои страсти. Перед ними предстали хлюпенькие молодые люди. Недовольный взгляд на них двух мужчин истинно богатырского вида возымел свое действие. Виновники нарушения спокойствия стали торопливо извиняться, затихли и рано утром покинули гостиницу.
      Выступление Алексеева закончилось установлением мирового рекорда: 612,5 килограммов в троеборье во втором тяжелом весе. После окончания соревнований во время вручения призов Алексеев под бурные овации и восторг зрителей посадил на свою правую ладонь американскую девушку из числа зрителей и держал ее секунд пятнадцать-двадцать на весу, на вытянутой руке.
      Вспоминается и другой подобный случай, но уже со мной в Вашингтоне. В конце 60-х лига Кохане активно выступала за выезд евреев из Советского Союза и проводила антисоветские акции у зданий представительства СССР при ООН в Нью-Йорке и посольства в Вашингтоне. Летом 1969 года при проведении очередной кампании они брали под “гражданский арест” на улице кого-либо из советских дипломатов – тесно окружали с четырех сторон и, сопровождая его, всячески оскорбляли. Так получилось и со мной. Запарковав машину, я шел в посольство, и вдруг рядом встали четверо молодых худощавых парней в черных камилавках и, громко выкрикивая ругательства, явно привлекали внимание прохожих. Видя, что я не реагирую и спокойно иду к посольству, одни из них демонстративно плюнул мне в лицо. Хотя как такового плевка не получилось, так как рот его пересох, они ожидали от меня каких-то ответных действий. Тотчас невдалеке появились фоторепортеры с камерами наизготовку. Снимать было нечего, внешне моя реакция была спокойной – взял плевавшего на уровне вытянутой вниз руки за кисть и с силой сжал ее. Видя, что он испугался, отпустил его, и они быстро удалились. Минут через пятнадцать по радио в новостях передали, что недалеко от посольства при “гражданском аресте” советского дипломата активистами “Лиги защиты евреев” произошла потасовка. Конечно, неправдивое сообщение было подготовлено заранее. Дальнейшего развития оно не получило.
      В Америку приезжало много наших спортсменов – боксеры, гимнасты, стрелки из спортивного оружия… Команда стрелков, которую мне пришлось встречать в нью-йоркском аэропорту, прилетела со стволами и большим запасом патронов и по договоренности с властями таможенный осмотр не проходила. Пресса сразу же отреагировала юмором – мол, высадившийся в Нью-Йорке десант лучших русских стрелков захватил добровольно сдавшуюся Америку.
 

КАТАСТРОФЫ

      Во время товарищеской встречи нашей и американской сборных по гимнастике зимой 1969 года, к месту проведения которой отправился вместе с женой и дочкой на машине, попал в серьезную аварию. Вины моей не было – впереди идущая машина неожиданно резко затормозила у придорожного ресторана, а у моей, более легкой, тормозной путь был длиннее, ее вынесло на встречную полосу и, чтобы избежать лобового столкновения, мне пришлось круто свернуть, в результате чего моя машина мгновенно оказалась под кузовом стоявшего на обочине огромного грузового фургона. Американцы, видевшие все происшедшее, потом сказали, что мы “родились в рубашке” и поэтому остались невредимыми.
      Вроде бы случай. Были и другие, всех не упомнишь, но немало их граничило с серьезной опасностью. Например, происшествия с самолетами. Летел как-то из отпуска на турбовинтовом четырехмоторном ТУ-144, и на высоте 12 тысяч метров над островом Ньюфаундленд, примерно в 1300 км до Монреаля отказал двигатель, самолет вздрогнул, пассажиры насторожились. Отключили второй. Рейс стал аварийным, самолет принимали с пожарными и медицинскими машинами на летном поле. Дважды по долгу службы мне сообщали, что в самолетах, на которых я летел в отпуск, заложены бомбы. В 1970 году, когда плыл на “Пушкине” в Ленинград, из Москвы в посольство пришла телеграмма, что якобы где-то в трюме заложена бомба с расчетом взрыва в океане. Американцы подтвердили сигнал. Бомбу день и ночь искали вплоть до Англии, потом ждали взрыва до Ленинграда, но все прошло благополучно. Я знал обо всем, но поделиться даже со своими коллегами не мог.
      Грозы в Америке – явление впечатляющее, в России подобных не наблюдал. Два раза летел на самолете на юг страны и попадал в сильнейшую грозу – самолет трясло как пылинку, казалось он вот-вот развалится, за окном сплошная тьма. Почему-то тогда был уверен, что молния в него не бьет, но позже узнал – бьет, да еще как!

Госпиталь

      Конечно, не обошлось и без американской больницы или, как в Америке говорят, госпиталя. Как-то жарким летом 1968 года рано утром в субботу поехали на рыбалку – ловить карпов. Они в реке Потомак крупные, сильные и процесс ловли на спиннинг, используемый как донная удочка, действительно носит спортивный характер: заброс с берега делается далеко, леска с рыбой обрывается сразу же, если пустить ее внатяг, без сачка карпа не вынуть – в общем, получаешь много удовольствия, да и рыбы наловишь немало. После одного из бросков понял, что со мной произошло что-то странное. Вернулись в город, врач посольства сразу же определил – кровотечение в желудке, срочно в госпиталь. Сказался застарелый гастрит. Мало того, что больницу не люблю, но через неделю у меня должна состояться очередная встреча с Ларком. Уговорили все-таки подчиниться и лечь в госпиталь. Оказался в отдельной палате большой больницы. Калугин в это время исполнял обязанности резидента и, узнав о случившемся, предложил установить дежурство дипломатов, как бы для охраны от каких-либо провокаций или “уколов признания”, но я просил этого не делать – опасности не видел.
      Американская больница в те годы резко контрастировала с нашими и по методам лечения, и по медицинскому оборудованию, и по распорядку. Пару первых дней меня круглосуточно посещали какие-то люди в белых халатах: только заснешь, они сразу же будят. Лишь после высказанной лечащему врачу настоятельной просьбы эти визиты прекратились. Оказалось, их наносили студенты-практиканты. Лекарств никаких не давали – один нейтрализующий “Мэалокс” и молочные сливки, позднее на просьбу о мясе дали “стэйк” – маленькую котлетку из тонкого фарша. Зато влили три литра американской крови, на что я шутливо заметил, чтобы она была от белого человека, так как хочу еще иметь детей. Стало понятно, что в больнице мне придется пробыть не менее десяти дней и на встречу с Ларком придется выезжать из нее.
      Постепенно стал выяснять, есть ли за мной наблюдение. Да, имелось, но не наружное, а местное: стоило минут на пятнадцать-двадцать отлучиться из палаты, как по радио на всю больницу и территорию объявляли, что такой-то должен явиться к такому-то врачу или придти в свою палату. Предлоги были надуманные: измерить температуру, кровяное давление, согласовать меню на ужин или обед, просто обеспокоенность самочувствием. Несколько раз вместе с женой и дочкой, посещавшими меня каждый день, гулял и не реагировал на эти объявления. В конце концов пришел к выводу, что вполне безопасно поехать на встречу из больницы.
      В первый раз пришлось использовать в мероприятии жену. Я твердо придерживался точки зрения, что жен при проведении таких острых разведывательных операций, как тайники и личные встречи, где требуется максимальное внимание, а подчас и быстрота действий, привлекать не следует. Немаловажным считал и то, что делить свое нервное напряжение, возлагая часть его на женский организм, ни к чему. Жене пришлось в этот раз присутствовать лишь на выброске, но и эта часть запечатлелась у нее в памяти надолго. К ужину успел вернуться, вопросов никто не задавал.

Гибель Мартина Лютера Кинга

      Тревожным в жизни Америки был 1968 год – в апреле убили Мартина Лютера Кинга, лауреата Нобелевской премии мира 1964 года, борца за права чернокожего населения. Во многих городах прошли массовые стихийные выступления, были беспорядки на улицах. Черные в Вашингтоне составляли свыше 70% населения, и их реакция на случившееся оказалась непредсказуемой. В негритянских районах громили и поджигали жилые здания, учреждения, грабили магазины – все, что попадалось на пути неуправляемой толпы. Я наблюдал город в эти дни с площадки для отдыха на крыше своего дома. Зрелище для русского человека воспринималось как революционные события: горящие кварталы, густой дым, выстрелы. В столицу ввели только что мобилизованные войска национальной гвардии, которые вместе с полицией умело, без человеческих жертв, локализовывали беспорядки в тех местах, где они возникали. Погромив себя же, негритянское население в итоге успокоилось. Такая тактика применялась американцами по всей стране.
      Убийство в июне в Лос-Анджелесе кандидата в президенты Роберта Кеннеди не привело к беспорядкам, а вызвало глубокую печаль и чувство стыда у американского народа за совершение этого позорного преступления. Траурный поезд на пути из Нью-Йорка до Вашингтона был вынужден останавливаться на каждой станции – люди хотели проститься с невинно убиенным человеком.
      У читателя может возникнуть вопрос: к чему все это рассказывать? Мне представляется, что именно из описания обыденной жизни, отдельных эпизодов из нее, у человека, не знакомого с профессией разведчика, может составиться более правильное впечатление о его делах и заботах. Ведь жизнь и работа разведчика в основном протекают в обыденных заботах, о которых постоянно думаешь и которые приходится решать. Конечно, другая, самая весомая и невидимая другим сторона жизни, в какой-то мере все равно осязаемая друзьями и близкими, ежедневно исполняется тоже как обычная работа и воспринимается без всякой романтики и, тем более, прикрас. Сейчас, спустя много лет, когда из памяти ушли воспоминания каждого дня и остались только более или менее определяющие события, и прошлые годы смотрятся по-другому, они кажутся чистыми и какого-то светло-розового цвета… Тем более это чувствуешь, когда пишешь книгу, в которой хотелось бы одинаково динамично рассказать и о чекистских делах, и просто о жизни. Поэтому, заканчивая эту главу, невзирая на сомнения в своей правоте, не могу хотя бы немного не рассказать об обычных днях тех лет.
 

НАША РЕЗИДЕНТУРА

      Ранее я говорил, что работники посольства всех уровней, начиная от садовника и сторожа и вплоть до советника-посланника, являлись на удивление порядочными и интеллигентными людьми. Эти слова полностью относятся и к сотрудникам резидентуры. Конечно, каждый представлял из себя индивидуальность, имел и высказывал свою точку зрения, отличался почерком в работе. Не могу избавиться от набивших оскомину слов, но и подобрать другие трудно – коллектив был единым, в нем каждый знал, что при необходимости всегда получит помощь другого, не существовало разницы между чистыми дипломатами, журналистами и сотрудниками двух резидентур – КГБ и ГРУ. У меня сложились дружеские отношения как с мидовцами, так и грувцамими, причем людьми разного служебного положения. Поездки на природу с жаркой шашлыка и стейков на гриле, на рыбалку с ночным, уже дома, приготовлением отменной ухи по-уральски, встречи дома за сваренными на русский манер ужасно злющими крабами из Чесапикского залива, посещение спокойных пригородных ресторанчиков с китайской и индонезийской кухней и простых пивных баров с крабами – все проходило вместе с друзьями, приносило радость от общения.
      Особой заботой пользовались наши шифровальщики, которые имели право выходить в город только в сопровождении дипломатов, что, конечно, усложняло условия их жизни. Периодически “вывозили” их в город и, как могли, развлекали, наяву показывая “капиталистический образ жизни”. Не могу называть фамилии разведчиков, с которыми дружил и общался – говорят, действует еще конспирация и рано их упоминать, хотя больше половины из них уже нет в живых.
      Среди разведчиков и “чистых” были талантливые и в кулинарии люди. Расскажу одну историю, случившуюся с моим другом и мной, которая даст мне основание поведать о лучшем, на мой взгляд, рецепте приготовления шашлыка из любого мяса. Как-то раз руководитель вашингтонского отделения ТАСС Артем Меликян предложил поехать с семьями в гости к американцу, связанному с издательским делом. Взяли с собой шашлык, приготовленный из мяса молодого барашка. Знакомый Артема жил милях в пятидесяти от Вашингтона на берегу Чесапикского залива в “комьюнити” (по-русски, в поселке) пенсионеров, главным образом, из числа военных летчиков. Большинство из них были участниками Второй мировой войны, осуществляли “челночные” бомбардировочные перелеты между нашими аэродромами и базами союзников в Европе. Военные годы для них были трудными: кормили почти все время бараниной с пшенной кашей и они наелись ею на всю жизнь.
      Хозяин дома пригласил еще человек пятнадцать соседей. Когда мы сказали, что будем угощать шашлыком из баранины, а в ответ услышали воспоминания военных лет, то невольно стали искать выход из положения. И он нашелся – сказали, что мясо, конечно, американское, но лук, которым оно замариновано – из Армении и поэтому шашлык необычный, настоящий армянский. Действительно, шашлык по-армянски и полусладкое калифорнийское вино настолько оказались совместимы, что минут через сорок после первой пробы все присутствующие стали подбрасывать вверх свои летние шляпы и радостно восклицать: “Шашлык из Армении, шашлык из Армении!” Шашлык понравился, весь был съеден, а “баранина” реабилитирована. Сидевший на пеньке в ста метрах от накрытого стола мрачный наружник из столичного ФБР, несмотря на приглашение, от угощения отказался и, не ожидая окончания нашего веселого пикника, вскоре уехал. Американцы “завелись”, принесли виски, джин, мы добавили “Столичную” и все веселились до позднего вечера.

Кулинарные рецепты

      Уверен, что успех заключался в рецепте Артема Меликяна. До этого в Москве я испробовал много разных способов маринования мяса – в винном и простом уксусе, в коньяке и вине, в сметане, в лимонном соке, с луком и без него. Мясо выбиралось разное – баранина, говяжья вырезка, свинина, телятина, но никогда шашлык не был таким мягким и сочным, когда мясо маринуешь на манер Меликяна. Секрет простой – берешь любое мясо, убираешь грубые пленки, режешь на крупные куски, на дно эмалированной (не алюминиевой) кастрюли кладешь слой мелко нарезанного лука (лучше нового урожая), хорошо бы добавить укроп и кинзу, затем слой мяса, посыпаешь его черным молотым перцем, вновь слой лука, укроп, кинзу, перец, на него – слой мяса, лук и так далее. Не солить. Затем рукой все перемешать, слегка уплотнить, закрыть крышкой и оставить на ночь на кухне. Перед жаркой выбрать лук, посолить мясо по вкусу, надеть на шампуры и приготавливать на древесных углях. Мясо может сохраняться вне холодильника два-три дня, шашлык будет мягче. Лук можно использовать для еды. Шашлык, приготовленный по этому рецепту, привел в восторг не только американцев, все мои российские знакомые согласны, что этот рецепт лучший. Зная, что ваше блюдо понравится гостям, получаешь еще истинное удовольствие и от процесса приготовления.
      И сразу же расскажу еще об одном прекрасном, но уже исконно русском блюде – пироге с рыбой и вязигой. Такого пирога на других столах я не встречал.
      Заранее предупреждаю, что друзья, попробовавшие его, просят дать хоть один кусок домой. В приготовлении он прост. Берется речная рыба, желательно осетрина, очищается от кожи и костей и режется тонкими небольшими ломтиками. Посыпается черным перцем и солью. Тесто приготавливается обычное для пирогов (дрожжи, сливочное масло или маргарин, пару яиц, столовая ложка подсолнечного масла, молоко, можно полстакана сметаны, соль, сахар), с самого начала очень тщательно мешается. Около 150 грамм сушеной вязиги (хорда осетровых рыб очень богатая протеином, продается сушеная нарезанная мелкими кусочками в пачках по 250 грамм) промыть холодной водой, залить и оставить на ночь. Затем поставить варить на малом огне до тех пор, пока не станет мягкой. Отдельно сварить стакан риса. Вязигу, рис, круто сваренные мелко нарезанные два яйца, укроп и петрушку перемешать в одной кастрюле, поперчить и посолить по вкусу – начинка готова. Тесто раскатать на два листа, не туго. Один положить на противень, на него половину начинки, затем рыбу в один слой и поверх оставшуюся начинку. Закрыть вторым листом теста, соединить края, помазать яичным белком. Выпекать как обычный пирог в духовке при 220 градусах по Цельсию минут сорок, прокалывая тесто и проверяя готовность. Подается вместо второго блюда. Русская водка предподчительнее.
      И последнее – совет по жарке мяса и печени, который дал мне в Вашингтоне наш дипломат, мечтавший быть шеф-поваром в ресторане, Владимир Кулешов: резать большими кусками толщиной два-три сантиметра или более, предварительно не солить, только перчить. Класть на сильно раскаленную сковороду (можно смазать любым маслом, чтобы не подгорало), перевернуть и посолить – тогда сок не выйдет и мясо будет мягким и вкусным. Огонь потом убавить. Говядину, печень можно готовить с кровью, кто как любит.

“Клен”

      О кухне немного рассказал, дабы отвлечь читателя, да и самого себя, от малоприятной и, может быть, не сразу понятной темы раскрытия предательства в разведке. Измены были во все времена и, к сожалению, будут при всех политических системах и мало зависят от них. Почти каждый человек в своей частной жизни встречался лицом к лицу с тем или иным видом предательства – обманом, изменой супругов, предательством друзей, карьеризмом и прочими подобными изъянами человеческой личности. Ложь – основа предательства. Она не обязательная составляющая личности, но легко приобретаемая в жизни. Ее надо распознавать и с ней бороться, чтобы хоть как-то избавиться от предателей. Задача не из легких.
      Вспоминается еще одна сторона жизни и работы в посольстве. Российские продукты, такие желанные на чужбине, купить в Вашингтоне было негде. Лучшими подарками, привозившимися отпускниками, были черный хлеб и селедка. В магазин “Березка” при посольстве поставлялись из Союза в очень ограниченном количестве только конфеты, шампанское, иногда крупы и вобла. Все разбиралось мгновенно и, конечно, многим не доставалось ничего. Постоянно росло скрытое возмущение, но изменить ситуацию и договориться с “Березкой” в Москве не удавалось. Впору было вводить в самой богатой стране распределительные карточки на наши товары – дефицит и здесь. Не знаю, у кого возникла идея, но однажды вызывает меня посол Добрынин и объявляет о решении создать при посольстве что-то наподобие кооператива по обеспечению работников российскими продуктами. Неожиданно обращается ко мне с просьбой возглавить его и наладить работу. Быстро прикинув, что появляется возможность в любое время выехать из посольства под легендой кооператива, я в принципе согласился, хотя от окончательного слова ушел.
      Обсудили предложение с резидентом Полоником и решили, что можно попробовать. В дальнейшем успешно использовал эту крышу для поездок даже в другие города. Кооператив в противовес государственной “Березке” назвали “Кленом”, избрали правление и установили: все покупатели равны, не допускать очередей или нехватки товаров, вступительные взносы не брать. В посольской кассе взаимопомощи взяли денежную ссуду для первых оборотов. Вскоре смогли закупать любые российские продукты в любых количествах, причем по дешевым ценам, что было весомым подспорьем для каждой семьи. Даже наш детский лагерь снабжался продуктами из кооператива. Несколько человек работали и получали зарплату. Другие товары заказывали в любой стране мира. Все проблемы сняли.

УБИЙСТВО ЛАРКА

Зло, сделанное человеком, зачастую переживает его самого.
Агата Кристи.

ОПЕРАЦИЯ В ВЕНЕ

      На встречу с Ларком весной 1971 года в Монреале Центр направил Бориса Копейко – помощника начальника Службы внешней контрразведки ПГУ Виталия Боярова. К этому времени Калугин уже свыше года был его заместителем, постепенно осваивался с новой работой, но непосредственно делом Ларка не занимался. Его вел Бояров, который советовался с Калугиным по возникавшим время от времени сложным вопросам. Летом 1971 года, вернувшись из Вашингтона, я встретился с Копейко в штаб-квартире ПГУ в Ясеневе. По его словам, все прошло в соответствии с планом вывода Ларка. Он подтвердил свое согласие работать в США с нелегалом, воспринял такое предложение как нашу особую заботу о его безопасности. Ларку было сказано, что сотрудники Центра проведут с ним еще две-три встречи вне США для обучения работе на специальной радиотехнике для связи, отработки новых условий связи и, наконец, знакомства с разведчиком-нелегалом. Каких-либо настораживающих моментов в поведении Ларка Копейко не отметил. Успех операции теперь зависел от умения работников продолжить начатое мероприятие и не дать оснований ЦРУ заподозрить КГБ в намерении вывести Ларка в Союз.
      В начале 1971 года за несколько месяцев до моего отъезда из США я получил дипломатической почтой в резидентуру личное письмо от Калугина. “...Я узнал, что “твой” оказался сволочью”, – писал он. И, как бы поддерживая меня, продолжал: “Согласен с твоими выводами. Не дрейфь. Помнишь, как работал я?”. Мне не были понятны эти слова. Я не ощущал никакого чувства страха. На глубокую проверку Ларка пошел сам и был удовлетворен тем, что попал в цель и сумел обыграть американскую разведку. К тому же примеров бесстрашной работы Калугина не знал. Помнил только, что где-то в 1967 году попросил его выполнить одно задание по линии КР: установить местожительство семьи агентов-нелегалов, выведенных из СССР в США через третьи страны. Одно время они работали по контракту в ЦРУ, но связь с ними была потеряна. Для этой цели на определенном этапе установки потребовалось ввести нового сотрудника, безупречно владевшего английским языком и имевшего дипломатическое прикрытие. Поэтому я и обратился к Калугину. Задание он выполнил, но наши планы по использованию этих агентов реализованы не были. Какой-либо отваги в этом деле не требовалось, оно было вполне рутинным. Калугин довольно подробно описывает этот эпизод в своей книге, приводя некоторые детали, о которых он в то время не сообщал.
      В середине июня 1971 года мне пришлось еще раз услышать о Ларке от Калугина, неожиданно встретившего меня на причале в Хельсинки, когда я с семьей возвращался домой на теплоходе “Александр Пушкин”. Это была первая поездка Калугина в капиталистическую страну после возвращения из Вашингтона. Посетив пару ресторанов, мы вернулись на теплоход, где мои знакомые еще по 101 разведывательной школе работники оперативной группы КГБ устроили для нас такой изысканный обед с отборными напитками, что Калугин с трудом покинул судно, чуть не задержав его отплытие. Естественно, мы вкратце обменялись один на один мнениями о перспективах вывода Ларка. Ему нравилась идея с нелегалом, и он сказал, что руководство разведки весьма заинтересовано в успехе операции.
      Свою задачу я выполнил и, как принято в разведке, делом Ларка больше не интересовался. Меня направили на годичный факультет УСО.
 

КАЛУГИН ПОДКЛЮЧАЕТСЯ К ДЕЛУ

Личность жертвы часто бывает ключом к разгадке преступления.
Агата Кристи.

      До конца 1975 года события с Ларком внешне развивались по намеченному КГБ плану. Советская разведка не могла предположить, что уже в июне 1971 года ЦРУ получило достоверные данные о том, что Ларк раскрыт нами как двойной агент, и запланирована операция по его захвату и выводу в Советский Союз. Но, как выяснилось значительно позже, ЦРУ решило не прерывать операции по выводу и использовать ее в своих далеко идущих целях.
      После того как Калугина назначили в марте 1973 года начальником Службы внешней контрразведки ПГУ, дело Ларка он оставил себе, и руководил всеми операциями по нему вплоть до 1975 года. В управлении знал о деле ограниченный круг работников, и оно относилось к весьма засекреченному.
      В середине 1975 года под руководством Калугина началась проработка операции по захвату Ларка в Вене, которая намечалась на 18 декабря. В этот приезд планировалось провести с ним три встречи под предлогом обучения работе на новом радиопередатчике, передачи условий связи, а на последней встрече – личное “знакомство” с нелегалом. Исходили из того, что он прибудет в сопровождении сотрудников ЦРУ, которые будут обеспечивать его безопасность, каким-то образом контролируя встречи. Предполагалось, что на последней встрече Ларку предложат поехать на машине в другой район Вены для знакомства с нелегалом и проведут его физический захват с применением хлороформа. После усыпления в этой же машине доставят в условленное место на границе с Чехословакией и передадут оперативной группе ПГУ, специально направленной для этой цели из Москвы. Под видом нелегала выступит сотрудник Центра.
      Во время обсуждения различных вариантов использования усыпляющих препаратов Калугин настаивал на применении более сильного чем хлороформ средства. Несмотря на то, что медицинские работники, с которыми обсуждался этот вопрос, считали хлороформ вполне достаточным, все-таки решили, что при необходимости можно будет использовать и более эффективное средство.
      Общее руководство операцией осуществлял из Праги заместитель начальника разведки контр-адмирал Михаил Усатов. Он также координировал все действия с чехословацкими органами госбезопасности и венской резидентурой ПГУ. Калугин обеспечивал прием Ларка на границе с Чехословакией и доставку его в Москву. В его группе находилась врач-терапевт медицинского отделения ПГУ Татьяна. В операции в Вене принимали участие Олег Козлов, Михаил Курышев и Владимир Дзержановский.
      В Лэнгли дело Ларка вел заместитель начальника управления контрразведки Леонард Маккой, долгое время работавший в советском отделе и в свое время проводивший анализ материалов Пеньковского и Носенко. Непосредственную связь с Ларком в Вашингтоне поддерживала сотрудница управления контрразведки ЦРУ Синтия Хаусман, а куратором от управления безопасности являлся Брюс Соли, один из опытнейших контрразведчиков ЦРУ, специализировавшийся с 1951 года на работе против советской разведки.
      Ларк прибыл в Вену с женой Евой Бланкой в сопровождении Соли и Хаусман. Остановились они в гостинице “Бристоль”. Резидентура ЦРУ и представительство ФБР в Вене не были поставлены в известность об их приезде и участия в операции не принимали. Как отмечали позднее западные журналисты, решение Лэнгли не привлекать к этой операции американские спецслужбы в Вене не было ошибкой, и явно преследовало какие-то скрытые оперативные цели.
      Вечером 18 декабря 1975 года Ларк вышел на встречу к собору Вотивкирхе на площади Рузвельтплац, совсем недалеко от американского посольства. Соли и Хаусман вели за ним скрытное наблюдение, но ничего настораживающего не заметили. Все выглядело вполне спокойно – трое мужчин, мирно беседуя, шли по улице. Ларка встретили двое – знакомый по Вашингтону Козлов и неизвестный ему Курышев. Соли опознал Козлова, как бывшего сотрудника вашингтонской резидентуры.
      По возвращении Ларк, докладывая о встрече, рассказал своим сопровождающим, что в КГБ ему присвоили очередное воинское звание капитана 2 ранга и что его начали обучать работе на компактной радиостанции. Второй раз Ларк вышел к собору вечером следующего дня. И вновь сотрудники ЦРУ вели наблюдение за ним и его советскими “друзьями”, но опять не заметили ничего необычного – КГБ действовал согласно известному им плану. Ларк радостно сообщил, что 20 декабря состоится решающая встреча и он наконец-то увидит долгожданного советского нелегала, с которым ему предстоит работать в США. В это искренне верил Ларк, но ЦРУ планировало его судьбу совсем по-другому.
      В эти же дни в соседней Чехословакии небольшая группа сотрудников во главе с Калугиным подыскивала на границе с Австрией удобное место для принятия “нелегала”. Именно с такой просьбой КГБ обратился к чехословацким органам госбезопасности, чтобы объяснить необходимость выезда в район пограничной зоны с Австрией и получить согласие на проведение там разведывательной операции, связанной с нарушением границы. В результате двухдневных поисков с помощью чехословацких друзей была найдена заброшенная асфальтовая дорога, проходившая через границу и когда-то соединявшая небольшие населенные пункты по обе стороны. Недалеко стояла вышка пограничников Чехословакии. С австрийской стороны граница не охранялась, лишь в дневное время не чаще одного раза в две недели туда наведывались патрульные машины. Местность была безлюдной и полностью подходила для такой тайной и не совсем обычной операции КГБ. В тот вечер стоял декабрьский мороз, и группа в ожидании машины из Вены разместилась рядом с дорогой в небольшом заснеженном лесочке. О своем местонахождении сообщили в Прагу.
      Тем временем 20 декабря Ларк вышел на третью встречу. Он шел на знакомство с нелегалом и понимал, что оно может состояться где-то в другом районе и поэтому ожидал предложения подъехать туда. Так оно и получилось. Когда Ларк подошел к собору, то Козлов и Курышев предложили пройти к стоявшей неподалеку машине, чтобы поехать на встречу с нелегалом. В машине он увидел незнакомого довольно крупного по комплекции мужчину на заднем сиденье. Курышев сел за руль, а Козлов с Ларком – сзади, рядом с этим незнакомым. Обмолвились несколькими фразами. Затем незнакомый мужчина незаметно вынул специальную салфетку, сжал ее, и, раздавив небольшой сосуд с хлороформом, неожиданно набросил ее на лицо Ларка. Ларк пытался сопротивляться, но постепенно стих и секунд через пять-семь потерял сознание. На него надели наручники, и машина быстро направилась к условленному месту на австрийско-чехословацкой границе. В этот вечер Соли и Хаусман наблюдения за Ларком не вели и из гостиницы не выходили. Это позднее широко комментировалось в западной прессе как ничем не обоснованные и, вероятно, заранее запланированные действия.
      В Москве осужденного к высшей мере наказания за измену Родине Ларка ожидала тюрьма. Он должен был рассказать все, что ему известно о ЦРУ и других американских спецслужбах, раскаявшись просить о помиловании, или принять смертный приговор – другого выбора у него не было.
      Группа Калугина, с нетерпением ожидавшая появления машины с Ларком, наконец, вдалеке увидела свет приближавшихся фар. По непонятным причинам машина остановилась, примерно в трехстах метрах от чехословацкой границы, отчетливо послышалась русская речь.
      Когда Калугин и другие подошли к машине, то увидели, что она застряла на обочине дороги. Калугину доложили, что захват Ларка прошел удачно. Тот пришел в сознание, вел себя спокойно, постоянно повторял: "Зачем вы все это делаете?" Настроение его подавленное, но физическое состояние вполне нормальное, помощь врача не требуется. Все занялись обсуждением вариантов, как скорее вытолкнуть машину на дорогу и не привлечь внимания посторонних. Стали искать вблизи что-либо схожее с бревном с тем чтобы, использовав его как рычаг, освободить машину. Минут через десять Калугин, делая вид, что хочет проверить поведение Ларка, подошел к машине, достал свое более сильное чем хлороформ спецсредство, открыл заднюю дверцу и набросил салфетку на лицо спокойно сидевшего Ларка. Тот сразу же потерял сознание. Калугин столкнул его с сиденья на железный пол машины и ушел. Позднее он объяснял работникам и затем в Центре, что, заметив, как Ларк пытался выйти из машины, решил его снова усыпить, применив свое спецсредство.
      Прошло полчаса, прежде чем стало понятно, что машину не вытащить еще какое-то время. Нужно было торопиться. Решили переправить Ларка на чехословацкую сторону. Все подошли к машине и стали вытаскивать его. Он находился без сознания, тяжело и с хрипом дышал, еле слышно стонал. Носилок не было, пришлось нести на руках. Но это оказалось не просто. Ларк весил свыше ста килограммов. Тогда кто-то вынул из багажника случайно оказавшийся там кусок брезента, Ларка положили на него и потащили волоком к границе. Примерно на половине пути остановились и решили подогнать легковую машину с чехословацкой стороны. С трудом затащили в нее Ларка, все еще находящегося без сознания, и положили на железный пол.
      В машину набилось шесть человек, в том числе и доктор Татьяна. В дороге она несколько раз предлагала остановиться и осмотреть Ларка, и при необходимости ввести лекарство, в том числе снимающее действие хлороформа, но когда Калугин разрешил это сделать, было поздно. Остановились примерно через час и увидели, что Ларк мертв.
      Такой поворот дела не предвещал ничего хорошего для большинства присутствующих. У них был приказ доставить Ларка в Москву живым и невредимым. Доктор стала массировать ему грудь, сделала укол, по совету Калугина разжали челюсти и пытались, как последнее средство, влить коньяк. Но все попытки реанимировать Ларка оказались напрасны. Кое-как в спешке добрались до Праги.
      Цинковый гроб переправили в Москву. Вскрытие “особо секретного тела” провели не в морге госпиталя КГБ, а поручили известному академику Евгению Чазову. Согласно медицинскому заключению Ларк скончался от сердечной недостаточности, наступившей вследствие передозировки наркотического средства. Его безымянно кремировали, прах из морга не брали. “При вскрытии обнаружили, что у Артамонова был еще и рак печени в довольно запущенной стадии, так что жить ему оставалось по оценке врачей максимум полгода”.
      Передозировкой явилось сильнодействующее усыпляющее спецсредство Калугина, примененное им без каких-либо оснований. Как говорили очевидцы, после выхода из-под наркоза Ларк был не в силах совершить хоть какие-либо действия для побега. Калугин при вторичном усыплении, как можно сейчас утверждать, преследовал цель убрать Ларка. Тот был нужен ему мертвым, он его таковым и получил.
      Соли и Хаусман и не ожидали в тот вечер возвращения Ларка в “Бристоль”. Но Ева Бланка, глядя на оставленные мужем на столе очки для чтения и лекарства, верила их словам о скором его возвращении.
      Сотрудники ЦРУ не торопились доложить о своем подопечном резидентуре в Вене и послать шифровку в Лэнгли об успешно проведенной операции. Лишь на следующий день они встретились с американским резидентом и, сообщив ему об исчезновении Ларка, в конце разговора заявили: “Не нужно беспокоиться”. Перед вылетом из Вены предупредили Еву Бланку, чтобы она в Вашингтоне никому не говорила о пропаже мужа.
 

ПОИСКИ ШАДРИНА

      30 декабря 1975 года консульское управление МИД СССР посетил заведующий консульским отделом посольства США в Москве Клиффорд Гросс. Он передал официальную записку посольства, в которой указывалось, что “Николас Джордж Шадрин, являющийся в настоящее время гражданином США, встретился 18 декабря в Вене с двумя официальными советскими лицами. Он вновь встретился с ними 20 декабря, но не вернулся и с этого дня пропал без вести… ”. Посольство США требовало ответить на вопрос: где находится гражданин США Шадрин?
      В середине января 1976 года государственный секретарь США Генри Киссинджер поставил тот же вопрос перед советским послом в Вашингтоне Добрыниным. Не получив ответа, Киссинджер обратился с такой же просьбой к министру иностранных дел СССР Андрею Громыко, когда встретился с ним в Москве в январе. В это время в Вашингтоне один из советских дипломатов устно сообщил помощнику Киссинджера, что в декабре прошлого года двое работников советского посольства в Вене действительно встречались с Шадриным. Дипломат заявил, что Шадрин обратился с просьбой в посольство о возвращении в Советский Союз и об оказании ему содействия. Шадрин опасался посетить советское посольство в Вене из-за боязни, что американцы смогут этому воспрепятствовать. Поэтому советские дипломаты по его желанию беседовали с ним на улице. На обусловленную встречу 20 декабря он не пришел. Сведениями о том, где он находится в настоящий момент, компетентные органы не располагают.
      Администрация президента Форда не была заинтересована в огласке исчезновения гражданина США. Бессилие республиканской администрации найти и вернуть похищенного КГБ американского гражданина сыграло бы не в пользу Форда в год президентских выборов. Ближайшее окружение президента пыталось найти выход из создавшейся ситуации, грозящей попасть в прессу и вызвать негативную реакцию. В феврале 1976 года помощник президента по национальной безопасности Скаукрофт принял жену Ларка Еву Бланку и заявил ей, что правительство США не может пока сообщить что-либо об исчезновении ее мужа, но поиски будут продолжены. Она согласилась не предавать гласности факт его исчезновения.
      Ева Бланка была убеждена, что ее муж похищен в Вене КГБ. Она не допускала даже мысли о том, что он мог добровольно вернуться в Советский Союз. Но все-таки, думала она, если он был нужен КГБ, то он жив и находится в СССР. Она знала о его опасной двойной игре с советской разведкой, которую он вел много лет по заданию и под руководством американцев. Она надеялась, не понимая ничего в этих сложных и чуждых ей хитросплетениях, что тот, кто создавал их, обязан найти ее мужа. Отчаявшись получить ответ от ЦРУ, она была вынуждена обратиться непосредственно к президенту.
      Однако, после многочисленных безрезультатных встреч с представителями ЦРУ и администрации президента, она наконец-то поняла, что ожидать помощи от официальных лиц не приходится. Весной 1976 года обратилась к адвокату вашингтонской юридической фирмы “Ковингтон и Берлинг” Ричарду Копакену с просьбой разыскать мужа. Бланка рассказала, что он являлся двойным агентом – играл роль честного советского агента, в то время как в действительности работал на ЦРУ.

Адвокат Копакен

      Адвокат Копакен был известен своей необыкновенной настойчивостью в ведении дел и связями среди юристов, специализирующихся по делам о шпионаже. Он с интересом принял предложение Бланки и сразу же обратился к известному в мире по делам о шпионаже восточногерманскому адвокату Вольфгангу Фогелю, специалисту по обмену арестованных агентов разведок Востока и Запада. Самым крупным делом Фогеля, ставшим знаменитым в истории борьбы разведок времен “холодной войны”, был обмен советского разведчика-нелегала полковника Рудольфа Абеля на американского летчика-шпиона Гарри Пауэрса.
      После нескольких встреч в Восточном Берлине Копакен предложил Фогелю попытаться обменять Ларка на одного из самых ценных агентов разведывательного ведомства ГДР Гюнтера Гийома, разоблачение которого в шпионаже привело к всемирно известной скандальной отставке канцлера ФРГ Вилли Брандта.
      Однако администрация президента официально объявили Копакену, что обмен такого агента как Гийом на американского гражданина может вызвать негативную реакцию в ФРГ, и западные немцы этому будут препятствовать. Копакен позднее обвинил государственного секретаря Киссинджера в саботаже его переговоров с Фогелем. В свое оправдание госсекретарь ответил, что он не знает другого дела, по которому правительством было бы затрачено столько усилий, как по делу Шадрина.
      Копакен упорно продолжал действовать. Через свои контакты в ЦРУ он вышел на известного американского журналиста Стэнли Карнова, печатавшегося тогда в многотиражном журнале “Ньюсуик”, и попросил его организовать встречу с советским журналистом Виктором Луи, известным в международных журналистских кругах своими тайными связями с КГБ. Карнов согласился, но при условии, что он первым опубликует историю шпионского дела Шадрина.
      Встреча Копакена с Луи состоялась в Хельсинки в сентябре 1976 года. Луи, внимательно выслушав историю исчезновения Ларка, ответил, что похищением людей советские органы госбезопасности занимались лишь во времена Сталина, и если Шадрин действительно захвачен КГБ, а не вернулся в Союз добровольно, то этот случай не рядовой и он вряд ли сможет чем-либо помочь. В итоге все-таки договорились, что Луи постарается выяснить в Москве о Ларке. Вскоре через одного американского дипломата в Москве он передал Копакену, что его вопрос в соответствующих инстанциях вызвал “молчаливое замешательство”.
      Тем не менее, параллельно с неудавшимися попытками использовать неофициальные каналы, Копакен продолжал “бомбить” администрацию и настаивал, чтобы президент США обратился лично к главе советского государства Леониду Брежневу. Большинство из окружения президента Форда полагали, что такое обращение, в случае, если будет получен отрицательный ответ, закроет дело Ларка навсегда. Но 3 декабря 1976 года президент Форд, проигравший в ноябре на выборах демократу Джимми Картеру, все-таки послал через советское посольство письмо Брежневу. Ответ пришел уже к католическому Рождеству. На слова Форда о том, что он хотел бы выяснить, где находится Ларк сейчас, Брежнев лаконично ответил: “Мы тоже этого хотим”.
      Копакен, что соответствовало его характеру, не сдавался. Весной 1977 года он обратился к ново- избранному президенту Картеру. Одновременно восстановил контакт с Фогелем и просил рассмотреть вопрос об обмене Шадрина на чилийского коммуниста Хорхе Монтеса, находившегося в тюрьме в Сантьяго. Но и эта попытка не увенчалась успехом – уже шли активные переговоры об обмене Монтеса на арестованных в ГДР агентов разведки ФРГ. Копакен безуспешно добивался через помощника по национальной безопасности Бжезинского, чтобы президент принял Еву Бланку. После долгих отказов с ней встретился Бжезинский. В разговоре он заявил, что лично соболезнует о случившемся, но ни президент, ни правительство помочь ей ни в чем не могут.
      Такой ответ возмутил Копакена. Он рассматривал его как свидетельство безразличного отношения официальных лиц к судьбе человека, пропавшего без вести по их вине. Он обратился к общественности через прессу. Свой первый материал поместил в июле 1977 года во влиятельной газете “Уолл-Стрит джорнал” в надежде вызвать соответствующую реакцию в конгрессе США. Но конгресс был занят другими проблемами. Однако американская пресса, а затем и печать других стран заговорили об Артамонове-Шадрине во весь голос.
      Следует отметить, что администрация Картера с первых дней пребывания у власти развернула идеологическую кампанию в защиту прав человека. Дело об исчезновении Шадрина, хотя и двойного агента, но являвшегося американским гражданином, полностью вписалось в популистскую внешнюю политику президента, пытавшегося заручиться поддержкой широкой общественности для обвинения Советского Союза в нарушении прав человека. Центральные газеты и журналы США опубликовали серию статей с изложением различных версий похищения в Вене под броскими заголовками – “Таинственное исчезновение после встречи с КГБ”, “Двойной агент ЦРУ украден русскими”, “Шпионский роман Кремля и ЦРУ” и тому подобное. Газета “Вашингтон пост” писала: “Дело Артамонова-Шадрина, исчезнувшего в Австрии восемнадцать месяцев тому назад, явилось предметом официальных и неофициальных контактов с русскими… Он был двойным агентом, представлявшим американскую разведку и одновременно делал вид, что шпионит для Кремля”. Пресса также отмечала странную реакцию Соли и Хаусман на исчезновение Ларка и то, что ЦРУ, готовя операцию в Вене, не поставило в известность отделение ФБР в Вене и не использовало его возможности для обеспечения безопасности Ларка.
      17 августа 1977 года в московской “Литературной газете” была опубликована статья “Загнанных лошадей пристреливают, не так ли?”. В статье известный советский журналист Генрих Боровик фактически излагал дезинформацию КГБ по делу Ларка и не скрывал, что с материалами его ознакомили в этом ведомстве. Калугин в своей книге пишет, что эту дезинформацию он лично передал журналисту. В статье указывалось, что Артамонов-Шадрин по заданию ЦРУ предложил свои услуги советской разведке в Вашингтоне. Раскаявшись затем в измене и желая искупить свою вину, признался в этом работнику разведки, с которым встречался по заданию ЦРУ. Снабжал КГБ независимо от американцев важной информацией по ЦРУ и РУМО. Своим же “хозяевам” докладывал, что КГБ его высоко ценит и передаст на связь советскому нелегалу. В 1975 году с согласия ЦРУ выехал на встречу с представителями советской разведки в Вену якобы для решения вопроса о предстоящей работе с нелегалом. Настойчиво добивался возвращения на родину. На очередную встречу не вышел – американцы, заподозрив в нечестности, убрали его, возложив ответственность на советскую разведку.
      Эта дезинформация с первого взгляда выглядела вполне правдоподобной. Но в ней содержалась одна важная неточность – ЦРУ, являясь разведывательной службой, по своей инициативе не подставляло в те годы агентуру на своей территории противной стороне, этим занималось контрразведывательное подразделение ФБР. Калугин, видимо, умышленно подготовил такую шитую белыми нитками дезинформацию, чтобы показать “некомпетентность” КГБ.
      Западная пресса темой Шадрина занималась свыше года, все время пытаясь разгадать, кто он – агент ЦРУ или КГБ, где находится, живой ли… Но ответа так и не нашла. Позднее в 1979 году предатель из числа советских разведчиков Левченко якобы рассказал американцам, что в коридорах ПГУ слышал, что Шадрин умер в машине после его захвата в Вене. Только в 1994 году в своей книге Калугин подробно рассказал историю гибели Ларка, преднамеренно исказив суть происшедшего, и этим самым возложил вину за нее на “коварство и жестокость КГБ”.
      Следует отметить два важных обстоятельства. Первое – материалы по Ларку до сих пор в ЦРУ засекречены и из архива не выдаются. Известно, что они несколько раз подвергались анализу, в результате которого окончательно установлена верность Ларка и истинность предательства Кочнова. И, второе – прием Бжезинским жены Ларка Бланки и его слова о беспомощности правительства найти ее мужа может свидетельствовать о том, что ЦРУ где-то в 1977 году получило подтверждение смерти Ларка.
      Особая засекреченность материалов Ларка, видимо, будет сохраняться еще много лет, так как в них находится план проведения венской операции, из которого видна причастность к делу Ларка, начиная с 1966 года, как оказалось, двух агентов американской разведки, действовавших в контрразведке ПГУ – Калугина и Кочнова.

(Продолжение следует)